Мира Виноградова лепила ангелов для чужих могил одиннадцать лет и считала себя человеком, который давно разобрался со смертью. Она знала, где скорбь настоящая, а где — красивая поза для фотографий. Она не верила в мистику ни на грош. И всё-таки в декабрьский вечер, когда пустой овал лица незаконченного ангела вдруг показался ей живыми глазами, Мира списала это на усталость. Потом позвонил незнакомец и молчал в трубку. Потом силуэт в длинном чёрном пальто стоял у дальней стены её мастерской, хотя дверь была заперта, а другого входа не существовало. А потом этот же силуэт оказался у фонаря на пустой улице, и Мира, зачарованная его неподвижностью, вышла на проезжую часть прямо под фары грузовика. Её вырвали назад чья-то сильная рука, но когда она обернулась поблагодарить — никого. Только мокрый асфальт и собственное сердце, стучавшее так, что казалось невыносимо громким.

Мира привыкла быть хозяйкой своей жизни, даже если эта жизнь состояла из глины, растворителя и редких вечеров с подругой Соней. Она привыкла к одиночеству, выбранному и обжитому, как мастерская на первом этаже старого дома между парком и кладбищем. Но привычка контролировать всё вокруг обернулась ловушкой: чем больше Мира пыталась объяснить странности рационально, тем глубже они врастали в её дни. Скрип половицы в молчаливом звонке. Дата на документах заказчицы, отстававшая от настоящего почти на тысячу лет. Имя «Мирей» в автографе незнакомого искусствоведа — форма, которую она не слышала с детства, с тех пор как умерла прабабушка. Мира отгоняла эти осколки, как отгоняют муху, но они возвращались, и каждый раз — с оттенком узнавания, который невозможно было ни подтвердить, ни выбросить....