Катя вернулась из роддома с Лешкой в руках и не понимала, как это четырёхкилограммовое существо умудрилось приковать её к больничной койке на полгода. Младенец поворачивал лицо туда, где пахло вкуснее, — к груди, — и жадно разевал рот. Дома на улице Горького его встречали бабушка Лидка, которая ежевечерне молилась Пресвятой Богородице о чадородии; мама Алена, готовая отдать внука кому угодно в руки; и пёс Бонька, который учуял счастье и сразу приписал мальчика к своей стае. Муж Дементий тянул командировку в Индии, обещая вернуться то после майских, то уж точно в июле, а Катя писала ему слезливые письма, что сын скоро в школу пойдёт, а папка всё не едет.

Коклюш, подхваченный в театре Ленком после выхода в свет, уложил и мать, и ребёнка в инфекционную больницу. Лешка задыхался от слизи, его рвало, он перестал сосать и почти не спал; Катя висела над кроваткой, вытягивая из микроскопического носика вязкую слизь отсосом и боясь заснуть. Профессор Новелла Николаевна с жемчужным колье на старинной шее пообещала, что мальчик выживет, но предупредила: сто дней кашля, гидроцефалия, кислородное голодание мозга. Дома, в квартире с влажными тряпками у дверей ещё с Чернобыля и цикламеном на подоконнике, Лешка всё ещё плакал без остановки — головные боли не отпускали, и Катя понимала, что материнство — это не только гормоны счастья, но и постоянное ожидание удара....