Марта Лесничая потеряла память о том дне, когда впервые дала воздуху форму. Она отдала его механизму, чей треснувший сердечник хватал живое тепло, как мокрая ткань хватает дым. Ветровой автоматон в форме медного ската привезли в мастерскую перед рассветом: порванные крылья, холод из грудной пластины, голос, собранный из чужих обрывков. Он назвал её именем, которого не мог знать. Он сказал, что левый ветер видел руку у узла. А мастер Егор Клин приказал разобрать сердечник до прихода городской службы, потому что в трещине стекла могла оказаться не поломка, а правда о погибшем грузчике.

Марта — подмастерье без печати, с долгом в две строки цеховой книги. Шесть лет она жила в слове «почти»: почти мастерица, почти свободна, почти имеет право на собственную вывеску. Клин учил её слушать жилу запястьем, хвалил редкое терпение, и потому его ложь резала её слоями. Она узнала в переплетённых узлах свою старую схему для игрушечных вихрянок — дешёвую, лёгкую, не рассчитанную на тяжёлый крановый поток. Схему, которую он вложил в глаза помощника, чтобы удержать заказ. Марта не умеет отступать от видимого следа, хотя умение это стоит ей всего: места в цехе, имени на пристани, допуска к малой печати, которую она представляла себе до последнего гвоздя....