Париж, 1950 год. Даниэль выходит из киноклуба на улицу Дантон, и в ушах у него звенит так, словно из его черепа пили каннибалы. Он только что высказал залу новые идеи об искусстве кино, но его слова возвращались проспиртованным эхом. В зале кричали, свистели, перекрикивали друг друга. Даниэль говорил о том, что кино раздулось до предела, и его пора разрубить на части — оторвать звук от изображения, превратить плёнку в поле битвы, где голос станет главной силой, а кадры будут осыпаться, словно поленья в камине. Он провозглашал манифест дискрепантного кино, и толпа в ответ кричала, что он анархист, живодёр, сопляк.

Исидор Изу, двадцатипятилетний поэт и теоретик, приехал в Париж из Румынии. Имя, которое мать произносила ласково, французы превращали в Isou. Он верил, что слова — это окаменевшие стереотипы, убивающие чувственность, и что настоящая поэзия должна рождаться из букв, из чистого звука, из хаоса, который упорядочивается заново. Он писал манифесты, снимал фильмы, спорил в кафе с Бретоном и его свитой, терпел насмешки и непонимание. Леттризм — это не школа, а воззрения одиночки, который ждал последователей и знал, что ждать придётся долго. Он хотел охватить всё: поэзию, музыку, кино, экономику, химию, медицину — и назвал это кладологией....