Сюрреализм лишился своего первого дома. Парижская группа, собранная Бретоном на обломках дада, распалась под ударами истории: войны, колониальных расправ, догматических тюрем разных режимов. Тексты, которые читатель держит в руках, — не музейные экспонаты. Это орудия, выкованные для конкретных стычек: тюрьмы требовали взлома, армии — роспуска, психиатрические лечебницы — разоблачения, а поэзия, угрожавшая стать безобидным декором, — возвращения к жизни. Каждый манифест, каждое открытое письмо писалось в ответ на конкретное оскорбление, и потому сохраняет остроту, которую невозможно отполировать задним числом.

Бретон и его единомышленники оказались в особом положении. Им приходилось одновременно отбиваться с нескольких фронтов: от буржуазного порядка, который нейтрализовал искусство, превратив его в товар или эстетическую резервацию; от революционных партий, готовых присвоить бунт и обезглавить его; от собственного искушения уйти в чистое грезотворчество, оставив мир на произвол судьбы. Их слабость — в непримиримости. Они не умели и не хотели договариваться ни с тюремщиками, ни с попечителями культуры, ни с теми, кто предлагал отложить свободу до победного конца. Эта непримиримость делала их изгоями везде: в капиталистической Европе, в СССР, где сюрреалистические группы не могли существовать, в колониальных империях, где их союзниками становились вьетнамские революционеры....