Артюр Краван оказался в Нью-Йорке десятых годов двадцатого века, когда о нём уже знали в Париже, Барселоне, Мехико. Он прибыл туда беженцем от европейской войны, которую презирал, но главное — он прибыл как человек, чья жизнь давно стала перформансом. Боксёр, пишущий стихи. Племянник Оскара Уайльда, выдающий себя за мёртвого, чтобы посмертно издать сочинения. Издатель журнала, который продавал со своей тележки прямо у дверей Салона Независимых, зная, что оскорблённые художники купят номер, лишь бы увидеть свои имена. В Нью-Йорке он ночевал у проституток, выдавал будку на крыше вокзала за виллу с верандой и появлялся на бале-маскараде в простыне, накинутой на голое тело. Знакомые терялись в догадках, где он на самом деле: то ли во Франции, то ли в центральной Европе, то ли в Мексике, где вдруг объявлялся афишей боя с чемпионом мира.

Краван двигался против всего, что называлось цивилизацией, прогрессом, высокой литературой. Он презирал прозу, высмеивал Андре Жида, смещал контексты и сталкивал возвышенную лексику с жаргоном, а божественное — с физиологическим. Его критика художников переходила в драку, драка — в полицейский участок, оттуда — в новую публикацию с исправлениями, которые не содержали и толики раскаяния. Он выдумывал псевдонимы, которые обретали собственную жизнь, и писал о путешествиях, которые совершил только на бумаге, задолго до того, как они случились в реальности. Даже его автобиография — попытка выровнять хаос — обрастала ложью, как корабль обрастает ракушками....